Неточные совпадения
Городничий (дрожа).По неопытности, ей-богу по неопытности. Недостаточность состояния… Сами извольте посудить: казенного жалованья не хватает даже на чай и сахар. Если ж и были
какие взятки, то самая малость: к столу что-нибудь да на пару платья. Что же до унтер-офицерской вдовы, занимающейся купечеством, которую я будто бы высек, то
это клевета, ей-богу клевета.
Это выдумали злодеи мои;
это такой народ, что на жизнь мою готовы покуситься.
Хлестаков (защищая рукою кушанье).Ну, ну, ну… оставь, дурак! Ты привык там обращаться с другими: я, брат, не
такого рода! со мной не советую… (Ест.)Боже мой,
какой суп! (Продолжает есть.)Я думаю, еще ни один человек в мире не едал
такого супу: какие-то перья плавают вместо масла. (Режет курицу.)Ай, ай, ай,
какая курица! Дай жаркое! Там супу немного осталось, Осип, возьми себе. (Режет жаркое.)Что
это за жаркое?
Это не жаркое.
Хлестаков (пишет).Ну, хорошо. Отнеси только наперед
это письмо; пожалуй, вместе и подорожную возьми. Да зато, смотри, чтоб лошади хорошие были! Ямщикам скажи, что я буду давать по целковому; чтобы
так,
как фельдъегеря, катили и песни бы пели!.. (Продолжает писать.)Воображаю, Тряпичкин умрет со смеху…
Хлестаков. Черт его знает, что
такое, только не жаркое.
Это топор, зажаренный вместо говядины. (Ест.)Мошенники, канальи, чем они кормят! И челюсти заболят, если съешь один
такой кусок. (Ковыряет пальцем в зубах.)Подлецы! Совершенно
как деревянная кора, ничем вытащить нельзя; и зубы почернеют после
этих блюд. Мошенники! (Вытирает рот салфеткой.)Больше ничего нет?
Городничий.
Как же вы
это так допустили?
Аммос Федорович. Помилуйте,
как можно! и без того
это такая честь… Конечно, слабыми моими силами, рвением и усердием к начальству… постараюсь заслужить… (Приподымается со стула, вытянувшись и руки по швам.)Не смею более беспокоить своим присутствием. Не будет ли
какого приказанья?
Голос городничего.
Как же
это вы? прямо
так на перекладной и едете?
Городничий. Да, и тоже над каждой кроватью надписать по-латыни или на другом
каком языке…
это уж по вашей части, Христиан Иванович, — всякую болезнь: когда кто заболел, которого дня и числа… Нехорошо, что у вас больные
такой крепкий табак курят, что всегда расчихаешься, когда войдешь. Да и лучше, если б их было меньше: тотчас отнесут к дурному смотрению или к неискусству врача.
Городничий. Я здесь напишу. (Пишет и в то же время говорит про себя.)А вот посмотрим,
как пойдет дело после фриштика да бутылки толстобрюшки! Да есть у нас губернская мадера: неказиста на вид, а слона повалит с ног. Только бы мне узнать, что он
такое и в
какой мере нужно его опасаться. (Написавши, отдает Добчинскому, который подходит к двери, но в
это время дверь обрывается и подслушивавший с другой стороны Бобчинский летит вместе с нею на сцену. Все издают восклицания. Бобчинский подымается.)
Добчинский. Молодой, молодой человек; лет двадцати трех; а говорит совсем
так,
как старик: «Извольте, говорит, я поеду и туда, и туда…» (размахивает руками),
так это все славно. «Я, говорит, и написать и почитать люблю, но мешает, что в комнате, говорит, немножко темно».
Городничий. Не верьте, не верьте!
Это такие лгуны… им вот эдакой ребенок не поверит. Они уж и по всему городу известны за лгунов. А насчет мошенничества, осмелюсь доложить:
это такие мошенники,
каких свет не производил.
Аммос Федорович (в недоумении расставляет руки).
Как же
это, господа?
Как это, в самом деле, мы
так оплошали?
Также заседатель ваш… он, конечно, человек сведущий, но от него
такой запах,
как будто бы он сейчас вышел из винокуренного завода,
это тоже нехорошо.
Анна Андреевна.
Как можно-с! Вы
это так изволите говорить, для комплимента. Прошу покорно садиться.
Добчинский.То есть оно
так только говорится, а он рожден мною
так совершенно,
как бы и в браке, и все
это,
как следует, я завершил потом законными-с узами супружества-с.
Так я, изволите видеть, хочу, чтоб он теперь уже был совсем, то есть, законным моим сыном-с и назывался бы
так,
как я: Добчинский-с.
Бобчинский. Ничего, ничего, я
так: петушком, петушком побегу за дрожками. Мне бы только немножко в щелочку-та, в дверь этак посмотреть,
как у него
эти поступки…
Бобчинский (Добчинскому). Вот
это, Петр Иванович, человек-то! Вот оно, что значит человек! В жисть не был в присутствии
такой важной персоны, чуть не умер со страху.
Как вы думаете, Петр Иванович, кто он
такой в рассуждении чина?
Анна Андреевна.
Так вы и пишете?
Как это должно быть приятно сочинителю! Вы, верно, и в журналы помещаете?
«Скучаешь, видно, дяденька?»
— Нет, тут статья особая,
Не скука тут — война!
И сам, и люди вечером
Уйдут, а к Федосеичу
В каморку враг: поборемся!
Борюсь я десять лет.
Как выпьешь рюмку лишнюю,
Махорки
как накуришься,
Как эта печь накалится
Да свечка нагорит —
Так тут устой… —
Я вспомнила
Про богатырство дедово:
«Ты, дядюшка, — сказала я, —
Должно быть, богатырь».
Г-жа Простакова (обробев и иструсясь).
Как!
Это ты! Ты, батюшка! Гость наш бесценный! Ах, я дура бессчетная! Да
так ли бы надобно было встретить отца родного, на которого вся надежда, который у нас один,
как порох в глазе. Батюшка! Прости меня. Я дура. Образумиться не могу. Где муж? Где сын?
Как в пустой дом приехал! Наказание Божие! Все обезумели. Девка! Девка! Палашка! Девка!
Софья. Вижу,
какая разница казаться счастливым и быть действительно. Да мне
это непонятно, дядюшка,
как можно человеку все помнить одного себя? Неужели не рассуждают, чем один обязан другому? Где ж ум, которым
так величаются?
— И
так это меня обидело, — продолжала она, всхлипывая, — уж и не знаю
как!"За что же, мол, ты бога-то обидел?" — говорю я ему. А он не то чтобы что, плюнул мне прямо в глаза:"Утрись, говорит, может, будешь видеть", — и был таков.
Есть указания, которые заставляют думать, что аскетизм Грустилова был совсем не
так суров,
как это можно предполагать с первого взгляда.
Один только раз он выражается
так:"Много было от него порчи женам и девам глуповским", и
этим как будто дает понять, что, и по его мнению, все-таки было бы лучше, если б порчи не было.
И, сказав
это, вывел Домашку к толпе. Увидели глуповцы разбитную стрельчиху и животами охнули. Стояла она перед ними, та же немытая, нечесаная,
как прежде была; стояла, и хмельная улыбка бродила по лицу ее. И стала им
эта Домашка
так люба,
так люба, что и сказать невозможно.
Он не без основания утверждал, что голова могла быть опорожнена не иначе
как с согласия самого же градоначальника и что в деле
этом принимал участие человек, несомненно принадлежащий к ремесленному цеху,
так как на столе, в числе вещественных доказательств, оказались: долото, буравчик и английская пилка.
Дело в том, что она продолжала сидеть в клетке на площади, и глуповцам в сладость было, в часы досуга, приходить дразнить ее,
так как она остервенялась при
этом неслыханно, в особенности же когда к ее телу прикасались концами раскаленных железных прутьев.
Какой из
этих двух вариантов заслуживает большего доверия — решить трудно; но справедливость требует сказать, что атрофирование столь важного органа,
как голова, едва ли могло совершиться в
такое короткое время.
Последствием
такого благополучия было то, что в течение целого года в Глупове состоялся всего один заговор, но и то не со стороны обывателей против квартальных (
как это обыкновенно бывает), а, напротив того, со стороны квартальных против обывателей (чего никогда не бывает).
— Казар-р-мы! — в свою очередь, словно эхо, вторил угрюмый прохвост и произносил при
этом такую несосветимую клятву, что начальство чувствовало себя
как бы опаленным каким-то таинственным огнем…
Разговор
этот происходил утром в праздничный день, а в полдень вывели Ионку на базар и, дабы сделать вид его более омерзительным, надели на него сарафан (
так как в числе последователей Козырева учения было много женщин), а на груди привесили дощечку с надписью: бабник и прелюбодей. В довершение всего квартальные приглашали торговых людей плевать на преступника, что и исполнялось. К вечеру Ионки не стало.
И
так как за
эту мысль никто не угрожал ему шпицрутенами, то он стал развивать ее дальше и дальше.
Возвратившись домой, Грустилов целую ночь плакал. Воображение его рисовало греховную бездну, на дне которой метались черти. Были тут и кокотки, и кокодессы, и даже тетерева — и всё огненные. Один из чертей вылез из бездны и поднес ему любимое его кушанье, но едва он прикоснулся к нему устами,
как по комнате распространился смрад. Но что всего более ужасало его —
так это горькая уверенность, что не один он погряз, но в лице его погряз и весь Глупов.
— И будучи я приведен от тех его слов в соблазн, — продолжал Карапузов, — кротким манером сказал ему:"
Как же, мол,
это так, ваше благородие? ужели, мол, что человек, что скотина — все едино? и за что, мол, вы
так нас порочите, что и места другого, кроме
как у чертовой матери, для нас не нашли?
Почувствовавши себя на воле, глуповцы с какой-то яростью устремились по той покатости, которая очутилась под их ногами. Сейчас же они вздумали строить башню, с
таким расчетом, чтоб верхний ее конец непременно упирался в небеса. Но
так как архитекторов у них не было, а плотники были неученые и не всегда трезвые, то довели башню до половины и бросили, и только, быть может, благодаря
этому обстоятельству избежали смешения языков.
— То-то! уж ты сделай милость, не издавай! Смотри,
как за
это прохвосту-то (
так называли они Беневоленского) досталось! Стало быть, коли опять за то же примешься,
как бы и тебе и нам в ответ не попасть!
Как бы то ни было, но Беневоленский настолько огорчился отказом, что удалился в дом купчихи Распоповой (которую уважал за искусство печь пироги с начинкой) и, чтобы дать исход пожиравшей его жажде умственной деятельности, с упоением предался сочинению проповедей. Целый месяц во всех городских церквах читали попы
эти мастерские проповеди, и целый месяц вздыхали глуповцы, слушая их, —
так чувствительно они были написаны! Сам градоначальник учил попов,
как произносить их.
Но на седьмом году правления Фердыщенку смутил бес.
Этот добродушный и несколько ленивый правитель вдруг сделался деятелен и настойчив до крайности: скинул замасленный халат и стал ходить по городу в вицмундире. Начал требовать, чтоб обыватели по сторонам не зевали, а смотрели в оба, и к довершению всего устроил
такую кутерьму, которая могла бы очень дурно для него кончиться, если б, в минуту крайнего раздражения глуповцев, их не осенила мысль: «А ну
как, братцы, нас за
это не похвалят!»
Нельзя сказать, чтоб предводитель отличался особенными качествами ума и сердца; но у него был желудок, в котором,
как в могиле, исчезали всякие куски.
Этот не весьма замысловатый дар природы сделался для него источником живейших наслаждений. Каждый день с раннего утра он отправлялся в поход по городу и поднюхивал запахи, вылетавшие из обывательских кухонь. В короткое время обоняние его было до
такой степени изощрено, что он мог безошибочно угадать составные части самого сложного фарша.
За все
это он получал деньги по справочным ценам, которые сам же сочинял, а
так как для Мальки, Нельки и прочих время было горячее и считать деньги некогда, то расчеты кончались тем, что он запускал руку в мешок и таскал оттуда пригоршнями.
Дома он через минуту уже решил дело по существу. Два одинаково великих подвига предстояли ему: разрушить город и устранить реку. Средства для исполнения первого подвига были обдуманы уже заранее; средства для исполнения второго представлялись ему неясно и сбивчиво. Но
так как не было той силы в природе, которая могла бы убедить прохвоста в неведении чего бы то ни было, то в
этом случае невежество являлось не только равносильным знанию, но даже в известном смысле было прочнее его.
Тут открылось все: и то, что Беневоленский тайно призывал Наполеона в Глупов, и то, что он издавал свои собственные законы. В оправдание свое он мог сказать только то, что никогда глуповцы в столь тучном состоянии не были,
как при нем, но оправдание
это не приняли, или, лучше сказать, ответили на него
так, что"правее бы он был, если б глуповцев совсем в отощание привел, лишь бы от издания нелепых своих строчек, кои предерзостно законами именует, воздержался".
Случилось ему, правда, встретить нечто подобное в вольном городе Гамбурге, но
это было
так давно, что прошлое казалось
как бы задернутым пеленою.
—
Так вот, сударь,
как настоящие-то начальники принимали! — вздыхали глуповцы, — а
этот что! фыркнул какую-то нелепицу, да и был таков!
Между тем новый градоначальник оказался молчалив и угрюм. Он прискакал в Глупов,
как говорится, во все лопатки (время было
такое, что нельзя было терять ни одной минуты) и едва вломился в пределы городского выгона,
как тут же, на самой границе, пересек уйму ямщиков. Но даже и
это обстоятельство не охладило восторгов обывателей, потому что умы еще были полны воспоминаниями о недавних победах над турками, и все надеялись, что новый градоначальник во второй раз возьмет приступом крепость Хотин.
Что происходит в тех слоях пучины, которые следуют непосредственно за верхним слоем и далее, до самого дна? пребывают ли они спокойными, или и на них производит свое давление тревога, обнаружившаяся в верхнем слое? — с полною достоверностью определить
это невозможно,
так как вообще у нас еще нет привычки приглядываться к тому, что уходит далеко вглубь.
Шагом направился
этот поезд в правый угол выгона, но
так как расстояние было близкое, то
как ни медлили, а через полчаса поспели.
По обыкновению, глуповцы и в
этом случае удивили мир своею неблагодарностью и,
как только узнали, что градоначальнику приходится плохо,
так тотчас же лишили его своей популярности.
Но, с другой стороны, не меньшего вероятия заслуживает и то соображение, что
как ни привлекательна теория учтивого обращения, но, взятая изолированно, она нимало не гарантирует людей от внезапного вторжения теории обращения неучтивого (
как это и доказано впоследствии появлением на арене истории
такой личности,
как майор Угрюм-Бурчеев), и, следовательно, если мы действительно желаем утвердить учтивое обращение на прочном основании, то все-таки прежде всего должны снабдить людей настоящими якобы правами.
В 1798 году уже собраны были скоровоспалительные материалы для сожжения всего города,
как вдруг Бородавкина не стало…"Всех расточил он, — говорит по
этому случаю летописец, —
так, что даже попов для напутствия его не оказалось.